terralinguistica.ru > Пещера сокровищ  > Статьи и выдержки из книг по сравнительной типологии  > Макаев Э.А. О СООТНОШЕНИИ ГЕНЕТИЧЕСКИХ И ТИПОЛОГИЧЕСКИХ КРИТЕРИЕВ ПРИ УСТАНОВЛЕНИИ ЯЗЫКОВОГО РОДСТВА

Макаев Э.А. О СООТНОШЕНИИ ГЕНЕТИЧЕСКИХ И ТИПОЛОГИЧЕСКИХ КРИТЕРИЕВ ПРИ УСТАНОВЛЕНИИ ЯЗЫКОВОГО РОДСТВА

Источник: Макаев Э.А. Общая теория сравнительного языкознания. М.: УРСС. - С. 81-99.

Понятие языкового родства и методы его установления относятся к тем «вечным» вопросам общего и сравнительного языкознания, к которым постоянно возвращаются исследователи, особенно в связи с вновь открытыми языка¬ми, языковая принадлежность которых остается невыясненной, а также в связи с неоднократно имевшим место пересмотром исходных положений лингвистики во второй половине XIX и в первой половине XX в. При этом не может не броситься в глаза известная двойственность в решении вопроса о языковом родстве и принципах генеалогической классификации языков разных систем, отчетли¬во сказавшаяся в исследованиях, относящихся к 30—60-м годам XX в.
С одной стороны, в работах, посвященных новооткрытым индоевропейским языкам, особенно хетто-лувийским и тохарским, а также в работах, где ставится вопрос о генеалогической классификации ряда африканских, полинезийских и других языковых семей, находят отра¬жение классические (или, что — одно и то же — традиционные) приемы установления языкового родства, принятые в сравнительном языкознании, когда ведущей оказывается процедура реконструкции исходного состояния ряда языков, входящих в определенную языковую семью, и когда выясняются причины эволюции того или иного языка и степень его расхождения по сравнению с исходным состоянием или праязыком в пределах, дозволяемых сравнительной или внутренней реконструкцией.
С другой стороны, в ряде работ, посвященных тому же кругу проблем, предлагается пересмотреть основания, на коих покоится генеалогическая классификация языков, отказаться от реконструкции праязыка, а также от самого понятия генетического родства языков,  причем
последнее заменяется понятием языкового союза и конвергентности: языкового развития группы первоначально различных и вовсе не родственных языков. В этой двойственности решения вопроса об установлении генетического родства языков нельзя не усматривать известную реакцию на теорию родословного древа, нашедшую свое классическое выражение в работах А. Шлейхера и его многочисленных последователей. В то же время в этой двойствевшоети сказалась попытка компромиссного решения вопроса, стремление ряда исследователей сохранить традиционные приемы установления языкового родства, согласовав их с новыми методами лингвистического анализа, все более интенсивно внедряемыми в индо¬европейское сравнительное языкознание.
В связи с этим некоторые исследователи предлагают уточнить само понятие генетического языкового родства. Так, Дж. Гринберг выдвигает три главных метода класси¬фикации языков: 1) генетический, 2) типологический, 3) ареальный. Следует, однако, заметить, что данное членение, с большим одобрением воспринятое и узаконенное в современном языкознании Р. О. Якобсоном, далеко не является безукоризненным. Как уже неоднократно отмечалось, ареальный критерий лишь дополняет, уточняет методику генетической и типологической классификации языков, являясь их составной частью, но он не противопоставлен как особая, самостоятельная лингвистическая: процедура генетической и типологической характеристике языков. В уточнении и, в известном смысле, в пересмотре нуждается также понятие «языкового сродства». Термин «сродство» (Affinitat) был впервые предложен А. Поттом, который высказывал сожаление по поводу того, что языковеды не всегда проводят различие между близостью языков, основанной на кровном родстве (Sprachkonsanguineitat), и сродством языков, что является ни чем иным, как усвоением чужих языковых элеменсоюза было обосновано К. Сандфельдом, то прежде всего рассмотрим концепцию данных исследователей. Н. С. Трубецкой в своей работе «Мысли об индоевропейской проблеме», как известно, исходил из того, что «предположение, что индоевропейское семейство получилось благодаря кон¬вергентному развитию первоначально неродственных друг другу языков (предков позднейших «ветвей» индоевропейского семейства), отнюдь не менее правдоподобно, чем обратное предположение, будто все индоевропейские языки развились из единого индоевропейского праязыка пу¬тем чисто дивергентной эволюции». В другом месте ток же работы автор подчеркивал, что «понятие «языкового семейства» отнюдь не предполагает общего происхождения ряда языков от одного и того же праязыка».
Большой теоретический и познавательный интерес представляют соображения, заставляющие Н. С. Трубецкого отказаться от понятия праязыка и заменить учение о семье индоевропейских языков, образовавшейся в результате распада общеиндоевропейского языка или праязыка, учением об индоевропейском языковом союзе. Н. С. Трубецкой полагает, что презумпция индоевропейского праязыка противоречит тому факту, что «мы всегда находим в древности множество индоевропейских языков». Аргументация поразительно беспомощная! Бесспорно, что, опускаясь в глубь веков, мы находим множе¬ство индоевропейских языков. Но разве нужно доказывать, что индоевропеист может дойти лишь до сравнительно небольшой временной глубины (II тыс. до н. э.), в то время как между существованием индоевропейского праязыка и древнейшими памятниками на отдельных индо¬европейских языках лежит ничем не заполнимая пропасть в несколько тысячелетий. Нужно доказать не наличие множества индоевропейских языков в древности, а необходимо объяснить, почему при углублении хронологического среза индоевропейские языки бесспорно обнаруживают все большее и большее материальное и формальное сходство (т. е. лингвистическое расстояние от древнеперсидско-го до древнеиндийского меньше, чем расстояние от современного персидского до хинди или маратхи), в то время как по отношению к современному состоянию индоевропейских языков их различия все более возрастают.
Этот бесспорный факт, мимо которого не может пройти ни один исследователь, находит свое логически единствен¬но онравданное объяснение только в гипотезе индоевропей-екого праязыка или общего исходного состояния. Никакое другое объяснение, помимо праязыка, не может рассматриваться как удовлетворительное, ибо соображения географического и культурного контактирования, на которые в данном случав обычно ссылаются В. Пизани, Дж. Девото и некоторые другие итальянские языковеды, оказываются совершенно беспочвенными перед тем обсто¬ятельством, что возрастание материального и формального сходства у группы- родственных языков по мере углубле¬ния хронологического среза наблюдается не только в ис¬тории индоевропейских, но и в истории семитских, финно-угорских, тюркских и других языков. Данную закономерность следует вообще рассматривать как одну из универсалий диахронической лингвистики.Касаясь проблемы материальных и формальных соответствий в группе родственных языков, Трубецкой и в данном случае полагает, что «для объяснения закономерности звуковых соответствий вовсе не надо прибегать к предположению общего происхождения языков данной группы, так как такая закономерность существует и при массовых заимствованиях одним неродственным языком у другого». При втом Трубецкой указывает на наблюдаемые звуковые соответствия в славянских заимствованиях в западнофинсккх языках и ссылается на П. Кречмера, который исходил из того, что между понятием языкового родства и заимствования существует только хроно¬логическое различие. Следует признать и данную аргументацию совершенно неудовлетворительной. Прежде всего приходится со всей определенностью подчеркнуть, что наблюдаемые звуковые соответствия в славянских заим¬ствованиях в западнофинских языках говорят о том, что исследователь имеет дело в занаднофинских языках именно с заимствованиями, а не исконными словами: те и другие четко противопоставлены друг другу.
Консонантизм и вокализм славянских заимствований в западнофинских языках может пролить свет на древнейшую историю как финно-угорского, так ж славянского фонологического строя; эти данные используются для по¬строения относительной хронологии ряда фонологических процессов в славянских и в западнофинских языках, но эти звуковые соответствия возможны, и они получают ос¬мысленную интерпретацию лишь при допущении как сла¬вянского, так и западнофинского исходного состояния, т. е. они доказывают противоположное тому, что выдвигал и на чем настаивал Трубецкой 17. Сам автор подчеркивал, что «слова, проникшие из одного индоевропейского язы¬ка в другой после известного звукового изменения, мы узнаем как заимствованные, потому что закономерность звуковых соответствий оказывается нарушенной» 18. Это бесспорно правильно, но это положение лучше всего сви¬детельствует о том, что при установлении звуковых кор¬респонденции между отдельными индоевропейскими языками проводится всякий раз жесткое различие между ис¬конным корнесловом и заимствованиями, а это оказывает¬ся возможным лишь при допущении индоевропейского ис¬ходного состояния или праязыка.
Все вышесказанное заставляет исследователя при построении сравнительной грамматики группы родственных языков исходить именно из общего для данной группы языков состояния или праязыка. Трубецкой на основания рассмотренных выше аргументов приходит к противопо¬ложному выводу: «Таким образом, нет собственно никакого основания, заставляющего предполагать единый ин¬доевропейский праязык, из которого якобы развились псе индоевропейские языки» 18. Далее Трубецкой набра¬сывает картину становления индоевропейской семьи языков: «С таким же основанием можно предполагать и обратную картину  развития,  т. е.  предполагать,  что предки индоевропейских ветвей первоначально были непохожи друг на друга и только с течением времени благодаря по¬стоянному контакту, взаимным влияниям и заимствовани¬ям значительно сблизились друг с другом, однако без того, чтобы вполне совпасть друг с другом. История языков внает и дивергентное и конвергентное развитие».
Эти мысли Трубецкого перекликаются с постулатами итальянских лингвистов, исходящих из того, что черты сходства между отдельными индоевропейскими языками — более позднее явление, а различия между ними — древнее явление. Так, В. Пизадас полагает, что следствием контактирования двух групп италийских языков: оскско-умбрских и латинского явилось то, что латинский и оскско-умбрские языки сблизились и это привело к образованию общих двум группам инноваций. Следователь¬но, заключает В. Пизани, общность латинского и оскско-умбрских. языков восходит не к мнимому италийскому праязыку, а к италийскому языковому союзу, связь между членами которого была более тесной, чем то наблюда¬лось в балканском языковом союзе. На более раннем этапе развития оскско-умбрские языки входили в состав иного языкового союза, который В. Пизани локализует в Македонии и Фракии и к которому относились предшественники эолийцев, осков, умбров, фригийцев, армян и в известной мере кельтов.

Таким образом, Трубецкой, как и итальянские лингвисты, особенно Дж. Девото и В. Пизани, противопоставля¬ет праязыковым реконструкциям, утвержденным в индоевропейском сравнительном языкознании, основанным на обязательном допущении генетического родства сравни¬ваемых языков, концепцию языковых союзов с характерным для них конвергентным путем развития, следствием чего является постулат, что черты общности индоевропейских языков — явление вторичное, позднейшее, а черты различия индоевропейских языков — явление древнее и исконное. Остается доказать, что индоевропейские язы¬ки, индоевропейский структурный тип образовались вследствие вхождения неродственных различных языков в определенный языковый союз, в котором постепенно сплавлялись, благодаря постоянным контактам и взаимным влияниям, гетерогенные элементы, приводя в результате к их нивелировке и унификации. Существуют ли основания для подобного предположения? Для ответа на данный вопрос обратимся к балканскому языковому союзу, как это было описано Кр. Сандфельдом.
Указывая на языковую рбщность ряда языков, входящих в балканский языковой союз, Кр. Сандфеяьд прежде всего расчленяет весь относящийся сюда материал на три группы: I. Заимствования; II. He-лексические соответствия между отдельными балканскими языками; III. Не-лексичеекие соответствия, охватывающие все балканские языки. Именно явления этой последней группы следует рассматривать как характерные признаки балканского языкового союза. Сюда относятся: 1) постпозитивный член; 2) элиминирование инфинитива; 3) образование ка¬тегории будущего времени; 4) синкретизм родительного и дательного падежей; 5) антиципация личного местоиме¬ния; 6) плеонастическое употребление винительного падежа; 7) некоторые особенности образования числительных; 8) синтаксические и фразеологические особенности Как полагает Кр. Сандфельд, весьма существенным для формирования балканского языкового союза было то, что одному из языков, входящих в данный союз, именно греческому языку, принадлежала доминирующая роль, или, в иных терминах, в балканском языковом союзе греческий язык являлся языком-эталоном.
В последнее время в работах балканистов замечается постепенный отход от этой точки зрения Кр. Сандфельда, причем обычно подчеркивается, что в формировании балканского языкового союза ведущая роль принадлежала не греческому языку, а прежде всего языковой интерферен¬ция и языковому смешению, а также мощным влияниям, исходившим от греческого койне, народной латыни и славянских языков. Последнее обстоятельство в известной мере предопределяет решение вопроса о terminus post quern в формировании балканского языкового союза. Кр. Сандфельд оставлял в принципе данный вопрос открытым, подчеркивая: «Трудно высказать определенное суждение по вопросу о том, к какой эпохе восходит балканская языковая общность» 265 однако он все же указывал на то, что многие из балканизмов относятся к эпохе не ранее X в. н. э., а некоторые из них возникли, возможно, и несколько раньше 2в. Во всяком случав, возникновение балкан¬ского языкового союза относится самое раннее к первым векам н. э., ибо до этого времени вообще не могла идти речьгоб интерференции со стороны народной латыни и славянских языков.
Данное соображение хронологического порядка заставляет усомниться в справедливости положения, высказываемого в коллективной монографии «Общее языкознание»: «Любопытно, что перечисленные черты в той или иной мере разделяет и армянский язык, что как будто говорит в пользу фригийской гипотезы его происхождения, указывающей в конечном счете на Балканы». Не говоря уже о том, что гипотеза о фригийском происхождении армянского языка является весьма спорной, не может подлежать сомнению, что в III—I вв. до н. э. армяне уже находились аа Кавказе; следовательно, если признать, что армянский явык разделяет некоторые черты балканского языкового союза, то в таком случае придется принять его формирование еще в первом тысячелетии до н. э., что совершенно невероятно.
Кроме того» ряд особенностей балканской языковой общности, как отмечал Кр. Сандфельд, к эпохе появления первых памятников на славянских языках, т. е. в IX — X вв. н. а., еще находился в состоянии формирования; то же замечание относится и к румынскому языку8. В то же время вышеуказанные особенности находят отражение в армянском языке, начиная с древнейших текстов V в. н. э., такие как постпозитивный член, синкретизм дательного и винительного падежей и др., что заставляет гово¬рить о том, что они существовали в армянском языке по крайней мере несколько столетий и что, как уже отмечалось выше, заставляет отнести формирование балкан¬ского языкового союза к первому тысячелетию до н. э. Концепция Кр. Сандфельда о формировании балканского языкового союза с доминантой греческого языка была механически перенесена В. Пизани на индоевропейскую плоскость.
В. Пизани считал, что «именно потому что санскрит обладает большей частью тех явлений, которые характери даже бессмысленно. Весьма характерно, что входящие в балканский союз языки смогли в условиях теснейшего географического, культурного и языкового контак¬тирования их носителей на протяжении многих веков приобрести лишь некоторые структурные черты, не про¬тиворечащие структурному облику каждого из языков данного союза.
Следует со всей определенностью подчеркнуть одно весьма существенное обстоятельство, на которое до сих пор вовсе не обращалось внимания, именно то, что мно¬гие из балканизмов, которые были перечислены выше, как бы имплицитно содержались в древнейшем состоянии ин¬доевропейских языков; так, индоевропейским языкам, начиная с ведических текстов Гомера и древнейших хеттских ритуальных текстов, хорошо известны явления энклизы и постпозиции некоторых служебных слов; постпозитивный член в языках балканского союза — это структурное завершение еще общеиндоевропейских тенденций, принявших парадигматический характер; появление в балканских языках аналитической формы будущего времени с глаголом «хотеть» также известно древним индоевропейским языкам, поскольку в общеиндоевропейском не существовало единой категории будущего времени; синкретизм родительного и дательного падежей прослеживается в ряде типов скло¬нения уже в древнейших индоевропейских языках.
Это все говорит о том, что в языковом союзе не происходит дмальгамирования всех входящих в него языков в новый структурный тип, а наблюдается или 1) элиминирование некоторых структурных черт или категориальных признаков, или 2) появление ряда инноваций, распростра¬няющихся на все или на большинство языков данного со
юза и объяснимых, а нередко просто подготовленных кон¬кретной историей одного из входящих в данный союв язы¬ков. Справедливость этих положений становится еще бо¬лее очевидной, если мы рассмотрим еще один пример язы¬кового союза, как это было продемонстрировано В. Пиза-ни. Пытаясь доказать, что языковой союз может явиться основанием для появления нового языка, В. Пизани обра¬щается к истории английского языка, указывая на то, что в конце XI в. в Англии господствовали три языка: древне¬английский, датский и французский.
Автор подчеркивает также, что в то время на северо-западе Европы, во франкском государстве был образован, хотя и в зачаточном состоянии, языковой союз и продолжает: «Спустя два-три века мы застаем совершенно иную картину: среднеанглийский язык, распространяющийся из Лондона, не только словарь, но морфология и структу¬ра которого совершенно отличны от трех вышеназванных языков: хотя удельный вес датского языка незначителен, но элементы англосаксонского и французского происхож¬дения уравновешивают друг друга. Смешно рассматривать английский язык как германский язык: структура языка в основном романская (следует лишь вспомнить об исчез¬новении* за исключением небольшого количества архаизмов, внутренней флексии, именно аблаута и умлаута, о распаде склонения, об образовании множественного чис¬ла у существительных, которые обобщают по французскому образцу мужских а-основ, об артикле, об описатель¬ных временах в системе глагола, о модели twenty five вместо five and twenty), романскими являются также зна¬чительная часть словаря и именные и глагольные суффиксы».
Автор далее продолжает: «В данном случае речь идет о дву- и многоязычных связях между соседствующими и отчасти смешанными народностями, между господами и угне¬тенными, т. е. о горизонтальных и вертикальных связях, что имело следствием возникновение нового языка, четко отличающегося от тех трех языков, элементы которых он вобрал в себя» Весь ход рассуждений В. Пизани представляется глубоко ошибочным. Английский язык был и бесспорно ос¬тается германским языком именно потому, что продолжает сохраняться его лингвистическая традиция, именно по тому, что возможно установить тождество его элементов в древнеанглийском и в современном английском языке, потому что продолжает поддерживаться непрерывность его развития. Именно это дает исследователю возможность отождествить тексты английского языка, относящиеся к разным периодам его истории, и признать в них отраже¬ние одного и того же языка. Можно доказать принадлеж¬ность английского языка к германским языкам и другим способом: реконструкция любого текста из средне- или новоанглийского периода всегда приведет по меньшей мере к древнеанглийскому состоянию, что по определению относится к германским языкам, в то время как данная рекон¬струкция никогда не приведет к исходному романскому состоянию.
Неверно утверждение В. Пизани, что структура английского языка романская, а не германская: все приводимые автором явления (см. стр. 94) в равной степени относятся и к таким германским языкам, как шведский и норвежский, в принадлежности которых к германским языкам не сомневается и сам В. Пизани; все эти явления объясняются (и это уже давно сделано!) на основе внутрен
него развития самих германских языков, что избавляет от необходимости обращаться за их объяснением к романским языкам. Насколько беспочвенна аргументация В. Пизани можно видеть хотя бы на примере английской модели числительногр twenty five вместо five and twenty, которую он объясняет как возникшую под влиянием ро¬манского образца. В современном исландском языке мы находим ту же модель, что и в английском: tuttugu og fimm, та же модель представлена и в шведском языке, однако ни один серьезный исследователь не будет объяснять исландскую или шведскую модель числительного как романскую модель, перенесенную на германскую почву. Дальнейший разбор примеров В. Пизани представляется излишним.
Таким образом, мы приходим к выводу о том, что стабилизация определенного языкового союза не приводит и не может привести к возникновению новых языков с но¬вым структурным обликом, совершенно отличным от предшествующих этапов развития языков, втянутых в данный яеыковой союз. Теперь еще раз обратимся к цитированному выше положению Н. С. Трубецкого о том, что индо¬европейская языковая общность, следовательно, новый языковой тип образовались в результате вхождения раз¬личных неродственных языков в определенный языковой союз, где они благодаря контактам и взаимовлияниям постепенно настолько сблизились, что образовали языко¬вое единство.
Вышеизложенные соображения заставляют отвергнуть это объяснение. Единство индоевропейских языков покоятся только на их происхождении из общего источника — общеиндоевропейского языка или праязыка. Ни концепция языковых союзов, ни соображения, почерпнутые иа общей типологии языка, не смогут поколебать это фундаментальное положение. Вплоть до настоящего времени сохраняют свою полную действенную силу известные положения Фр. Энгельса: «На североамериканских индей¬цах мы видим, как первоначально единое племя постепен¬но распространяется по огромному материку; как племена, разделяясь, превращаются в народы, в целые группы племен, как изменяются языки, становясь не только не¬понятными один для другого, но и утрачивая почти всякий след первоначального единства»... И еще одно положение: «Общий язык, различавшийся только диалектами, был выражением и доказательством общего происхождения».
Говоря о контактах и взаимовлияниях как своего рода ферменте для образования нового языкового единства, Трубецкой совершенно не касается вопроса, имеющего решающее значение для проблемы формирования индоевропейской языковой общности, именно того, возможно ли вообще даже при самых длительных и интенсивных контактах и взаимовлияниях без обращения к общему ис¬точнику или праязыку, создание весьма значительной со¬вокупности общих всем или большинству индоевропейских языков формативов.
На примере балканского языкового союза можно было убедиться в том, что стабилизация определенного языкового союза может привести к появлению некоторого коли¬чества общих структурных признаков, уже заложенных в одном из языков, входящих в данный союз и затем рас¬пространяющихся и на другие языки, но это не приводит к созданию определенной совокупности формативов или к созданию особой парадигматики. Как раз это имеет место в истории индоевропейских языков.
Помимо обязательного наличия строгих фонетических корреспонденции между отдельными индоевропейскими языками, носящими глобальный характер, ибо они охва¬тывают все подсистемы: гласных, согласных и сонантов, что не имеет и не может иметь места при стабилизации языкового союза, индоевропейская языковая общность характеризуется наличием не менее жестких парадигматических корреспонденции, что может быть объяснено лишь на основе возведения данных корреспонденции к общему источнику или праязыку и на что справедливо обра¬щает внимание П. Тиме.
[...] для сети изоглосс, конституирующих единство индоевропейских языков, и вследствие того, что данные явле¬ния в санскрите образуют более замкнутую систему, чем в каком-либо другом индоевропейском языке, я прихожу к убеждению, что вышеуказанное единство с его диалект¬ными различиями явилось результатом языкового союза, в который входили как туземные языки средней и восточной Европы, а возможно также и примыкающей сюда части Азии, так и язык, прямым продолжением которого является санскрит и который я соответственно называю «протосанскрит»' данный язык играл роль доминирующего языка в формировании вышеуказанного единства индо¬европейских языков, что можно сравнить с ролью латин¬ского языка Рима в формировании народной латыни. Скорее всего то был процесс колонизации со стороны завоева¬телей, которые принесли с собой новый жизненный уклад, новую технику и новый культурный тип и которые постепенно расселялись за пределами своей первоначальной области (как я полагаю вблизи Черного моря и Кавказа), ассимилируя в культурном и языковом отношении ав¬тохтонные народности и предпринимая новые завоевательные походы с этими «санскритизированными» народами»
Взгляды Кр. Сандфельда на балканский языковой союз весьма поучительны, поскольку они позволяют ответить на поставленный выше вопрос, именно: в каком случае формирование языкового союза приводит иди может привести к возникновению новых языков? Материал, собранный и проанализированный Кр. Сандфелъдом, со всей определенностью свидетельствует о том, что языки, входя¬щие в балканский языковой союз (а при прочих равных условиях и в любой другой языковой союз), приобретают некоторые черты, характерные для структурного облика данного союза, сохраняя при этом свой статус самостоятельного языка, генетические узы которого продолжают сохраняться и при вхождении данного языка в определенный языковой союз; так, румынский язык, входящий в балканский языковой союз, по-прежнему остается романским языком, а болгарский язык, входящий в тот же союз, остается славянским языком.
На протяжении более чем тысячелетнего существования балканского языкового союза входящие в него языки отнюдь не утратили генетических связей со своими пред¬ками, в результате функционирования данного союза не образовался новый языковой тип, не был создан иной грамматический строй, генетически отличный от предшествующих этапов развития каждого из входящих в дан¬ный языковой союз языков. Еще более важным представляется то, что в результате не получился сплав всех язы¬ков в некий унифицированный структурный тип, что позволило бы говорить о балканской группе языков. Как из¬вестно, такой группы языков не существует по совершенно понятным причинам, ибо балканский языковой союз не был в состоянии обеспечить то, что единственно гаран¬тировала генетическая характеристика балканских языков — возведение их к определенной генетической семье и возможность  реконструкции их исходного состояния.
Различие между индоевропейской семьей языков и балканским языковым союзом поразительно и одновременно весьма поучительно. При всем огромном различии между отдельными индоевропейскими языками бесспорным остает¬ся их единство, поскольку реконструкция каждого из индо¬европейских языков всегда приводит к единому для всех языков данного семейства исходному состоянию или пра¬языку. Определять исходное состояние для языков балканского или какого-либо иного языкового союза невозможно.

Все эти соображения позволяют со всей определенностью утверждать, что единство индоевропейских языности языкового развития, что имеет принципиальное значение для определения архаизмов и инноваций, а также для установления относительной хронологии различных про¬цессов, протекавших неравномерно в различных языках одного семейства.
Именно типологические критерии помогают прояснить вопрос, в какой мере явления равных уровней языка, представленные в языках одной семьи, возможно возвести к исходному состоянию, т. е. в какой мере их возможно приписать праязыку, и что в этих явлениях отложилось как результат контактирования того или иного языка с другими языками — родственными и неродственными благодаря возможности быть втянутыми в различные язы¬ковые союзы, ибо стабилизация данных- союзов могла одновременно иметь следствием установление резких гра¬ниц между близкородственными языками, которые втягивались в различные языковые союзы (что, по всей вероятности, имело место в истории индийских и иранских языков) 3s, и нивелирование структурных различий между родственными и неродственными языками (ср., например, некоторые фонетические тенденции в развитии скандинав¬ских и финно-угорских языков).
Не приходится и нет нужды преувеличивать роль типологических критериев при установлении языкового род¬ства, но в такой же степени было бы неверным преумень¬шать их значение или вообще элиминировать их в сравни¬тельно-исторических исследованиях. Нет особой необхо¬димости специально обосновывать положение, что роль именно типологических критериев при определении языкового родства заметно возрастает, когда исследователь переходит от языков с многовековой письменной традицией к младописьменным и, тем более, к бесписьменным языкам. Но одно положение остается бесспорным: типологические критерии не в состоянии ни заменить, ни отме¬нить генетические критерии при установлении языкового родства, в данном вопросе им всегда принадлежал и будет принадлежать решающее слово.
ков является следствием их общего происхождения из индоевропейского праязыка и концепция языковых союзов не снимает и не в состоянии элиминировать эту общ¬ность, основанную на критериях генетического порядка„ В таком случае, вполне уместно поставить вопрос о том, какой удельный вес имеют типологические критерии при решении вопроса о языковом родстве. До известной степени прав К. X. Шмидт, который полагает, что типологические критерии лишь дополняют, уточняют и расширяют выводы, к которым приходит сравнительно-историческое языкознание.
В одном отношении типологические критерии могут внести существенный корректив в решение вопроса о степени родства между отдельными явками, принадлежащи¬ми к одному языковому семейству, а также в решение вопроса о путях вычленения из первоначального языкового единства отдельных ареалов и самостоятельных языков, именно в том случае, когда речь может идти о конвергентности языкового развития, что имеет принципиальное зна¬чение для определения архаизмов и инноваций, а также для установления относительной хронологии различных про¬цессов, протекавших неравномерно в различных языках одного семейства.
Именно типологические критерии помогают прояснить вопрос, в какой мере явления равных уровней языка, представленные в языках одной семьи, возможно возвести к исходному состоянию, т. е. в какой мере их возможно приписать праязыку, и что в этих явлениях отложилось как результат контактирования того или иного языка с другими языками — родственными и неродственными благодаря возможности быть втянутыми в различные язы¬ковые союзы, ибо стабилизация данных- союзов могла одновременно иметь следствием установление резких границ между близкородственными языками, которые втягивались в различные языковые союзы (что, по всей вероятности, имело место в истории индийских и иранских языков), и нивелирование структурных различий между родственными и неродственными языками (ср., например, некоторые фонетические тенденции в развитии скандинав¬ских и финно-угорских языков).
Не приходится и нет нужды преувеличивать роль типологических критериев при установлении языкового род¬ства, но в такой же степени было бы неверным преумень¬шать их значение или вообще элиминировать их в сравни¬тельно-исторических исследованиях. Нет особой необхо¬димости специально обосновывать положение, что роль именно типологических критериев при определении язы¬кового родства заметно возрастает, когда исследователь переходит от языков с многовековой письменной тради¬цией к младописьменным и, тем более, к бесписьменным языкам. Но одно положение остается бесспорным: типологические критерии не в состоянии ни заменить, ни отменить генетические критерии при установлении языкового родства, в данном вопросе им всегда принадлежал и будет принадлежать решающее слово.



Rambler's Top100



Если у вас есть пожелания и замечания по сайту, пишите по адресу info@terralinguistica.ru